Александр Аузан: «В этом мире нет совершенства, зато в нем есть разнообразие»

Декан экономического факультета МГУ Александр Аузан, автор книги «Экономика всего. Как институты определяют нашу жизнь», ставшей финалистом премии «Просветитель», рассказал «Учёбе.ру», как от ответа на вопрос «можно ли списывать?» зависит будущее нашей страны, как ЕГЭ влияет на экономику и о профессиях будущего.
Наталья Афанасьева
16 ноября 2016
Фото: Shaggy Paul / Flicr / CC BY 2.0

Книга «Экономика всего. Как институты определяют нашу жизнь» написана выдающимся ученым, доктором экономических наук, но представляет собой не научное исследование, а определенный способ понимания мира.

«Это книга о том, как принимать решения в этом сложном и не самом приятном мире, — рассказывает декан экономического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова Александр Аузан. — Кажется, получилось коротко рассказать о разных вещах, в том числе о том, что не имеет отношения к экономике, но вытекает из экономики. Я это ставлю в заслугу не себе, а многим поколениям студентов: экономистам, физикам, гуманитариям. Именно благодаря их критическим вопросам все это было отточено, приобрело даже некоторую гранитность формулировок».

В интервью «Учёбе.ру» Александр Аузан рассказал, зачем экономические знания нужны далеким от экономики людям, почему от того, как мы отвечаем на вопрос «можно ли списывать?» зависит будущее, о значении экзаменов в нашей жизни и о новых профессиях, которые невозможно освоить без экономического образования.

Александр Аузан,
декан экономического факультета МГУ им. Ломоносова
Целью премии «Просветитель» является популяризация науки. Как известно, в экономике, как и педагогике и медицине, разбираются абсолютно все. Зачем, на ваш взгляд, нужно популяризировать экономические знания?

Есть заблуждение, что люди приобретают экономические знания во взрослом возрасте, но это не так. Дети, которые выбирают себе гаджеты, решают проблему, которая лежит в основе современной экономической теории — распределение в условиях ограниченных ресурсов. Денег мало всегда, желаний много, моделей новых еще больше, и нужно как-то решить эту проблему. В этом смысле практикующим экономистом человек становится лет в десять. Спрашивается: для чего ему книжка про экономику? Экономика — это не какие-то отрасли жизни, это определенный взгляд на жизнь, когда мы смотрим на любой процесс с точки зрения распределения ограниченного ресурса. Экономическое понимание — это понимание, как вести себя в этом мире, чтобы не наносить ущерб другим и при этом достигать каких-то собственных целей. На языке экономической теории это называется парето-оптимальность: вы улучшаете свое положение до того момента, пока это не начнет ухудшать положение других. Учатся же дети замечательному предмету «мировая художественная культура». Это про ценности, про то, что такое красота, что она бывает разной. С моей точки зрения, экономика — про то же самое. Про то, что, например, бывают плохие равновесия, когда, вроде бы все стабильно, а на самом деле всем плохо.

Эта книга рождалась очень долго. В конце 90-х годов, еще в прошлом веке, я начал читать на экономическом факультете Московского университета лекции по институциональной экономике. А потом меня попросили прочитать этот курс и на физтехе — в Московском физико-технологическом институте. Когда я спросил, зачем физикам институциональная экономика, мне ответили: понимаете, люди, которые получают естественно-научное знание, считают, что весь мир — это задачка, которую нужно и можно решить. Они приходят на работу в какую-нибудь инновационную компанию и говорят: а, собственно, почему мы не можем за один год сделать нашу компанию лучшей в мире, а за три года — и нашу страну лучшей в мире? Но дело в том, что существуют издержки, силы трения: не все хотят, чтобы ваша компания стала лучшей, и точно не все будут прилагать усилия, чтобы ваша страна стала лучшей в мире. Надо понимать, что есть противоречие интересов, которое выражается в силах трения в обществе. И тогда рождается совершенно другая картина мира. Тогда мы не говорим, что имеется единственный идеальный выход, потому что идеального выхода нет, совсем.

Идеальный выход — блестящий социальный результат — возможен только в условиях вакуума, когда нет противоречий, недопониманий. Идеальная модель, неважно какая: либеральная, консервативная, социалистическая и так далее, — не может быть реализована до конца, потому что мешают эти силы трения и издержки. И поэтому выбор выглядит по-другому. В этом мире нет совершенства, зато в нем есть разнообразие. Есть несколько дорог, по которым можно идти, но каждый раз надо думать, в чем плюс, а в чем минус.

Насколько от усилий каждого человека зависит то, какие правила или институты будут работать в его стране, а какие нет? Может ли экономическое понимание мира помочь выбрать правильный путь?

Я всегда говорю: мы на выборы ходим каждый день. Потому что в зависимости от того, покупаем ли мы в магазине или с рук, платим все налоги или только часть, получаем ли зарплату в конверте и так далее, мы голосуем за определенные правила. В результате какие-то институты становятся большими и широкими, а какие-то — узкими и маленькими. Есть знаменитый тест, проведенный замечательными экономистами в четырех странах: в России, Израиле, Нидерландах и США. Известная всем ситуация: человек А списал у Б, а В сообщил об этом преподавателю. В этой задачке «сидят» не только культурные различия, но и целые институты. Ведь «списал» значит, что А воспользовался чужим интеллектуальным результатом. Попросту говоря, это воровство. Если вы считаете, что это нормально, допустимо (или более или менее допустимо) — это значит, что защиты прав собственности у вас в стране не будет. Это поколение будет понимать, что «если от много взять немножко, то это не грабеж, а просто дележка».

списать — это все равно что украсть

Как оценивают эту ситуацию в разных странах? Все довольно дружно осуждают доносчика, правда, в разной степени. Американцы чуть-чуть: «в принципе не прав», а русские — просто жесточайшим образом. Все в разной степени осуждают списавшего: американцы очень жестко, а наши и израильтяне — мягко. Но самое важное — это отношение к тому, кто дал списать. Студента Б, который дал списать, одобряют наши соотечественники и израильтяне. Голландцы осуждают его слегка, а американцы — довольно сильно.

Надо давать списывать или нет? Трудный вопрос. Если вы не осуждаете того, кто дал списать, значит, со своим-то можно поделиться, своему-то можно — это чужому нельзя. Это означает, что вы делите мир на своих и чужих, что у вас нет равного подхода к людям, без которого право не работает, вы не признаете конкуренцию — потому что когда человек отчитался чужим результатом, то и тот, кто сделал, и тот, кто не делал, оказались в равном положении.

Мы провели опрос среди студентов 11 российских университетов. Ситуация вообще мрачная — на 1 курсе картинка примерно такая, как по стране в целом, а к 3 курсу, когда люди сдружились, появились свои, во всех университетах перестают осуждать даже того, кто списал. За одним исключением — в МГУ. Это к вопросу о роли образования. Автоматически от того, что человек просто учится, он не становится хорошим, перспективным и так далее. С этими вещами нужно работать целенаправленно, чтобы люди понимали, что списать — это все равно что украсть.

Это великая проблема: мы получаем из школы людей, которые считают, что копипаст в работе — это нормально, это люди, топчущие свою индивидуальность. Здесь даже технический прогресс работает против индивидуального развития: 20 лет назад нужно было переписывать от руки, и проще было написать свое, а сейчас можно просто скопировать. Я в данном случае говорю не о последствиях этого для конкретного школьника, а о последствиях для страны. А они плохие — потому что у нас не будет пригодных институтов для инвестиционного и тем более инновационного роста: защиты прав собственности, равенства перед законом, конкуренции.

А как вы относитесь к ЕГЭ? Многие считают, что новая модель российского образования не подходит нашему обществу, создает слишком много противоречий.

ЕГЭ как способ дать человеку из глубинки быстрый и бесплатный доступ к лучшим университетам — это великий замысел. Но ЕГЭ как система простых решений, где креативности не требуется, а требуется, по сути, умение решать кроссворд, имеет тяжелые последствия для человеческого капитала страны. Если человека приучили, что всегда есть комбинация готовых ответов, то новые ответы там вряд ли появятся.

У нас и так люди очень боятся новизны, неопределенности. Обычное рассуждение такое: не надо открывать дверь, мало ли что там, не меняйте здесь ничего, потому что противно, но как бы не вышло совсем плохо. Высокое избегание неопределенности, а если использовать экономический термин — максиминное поведение, когда человек стремится не к лучшему, а к уменьшению худшего. В стране, где такие установки, успешной инновационной экономики не может быть.

в основу этой модели была положена странная идея о том, что образование — это услуга

Есть ощущение, что современная модель российского образования не только не подходит для нашей страны, но и для других бы не подошла. И вот почему: в основу этой модели в 90-е годы была положена странная идея о том, что образование — это услуга. Это ошибочная идея, с точки зрения экономиста. Если это и услуга, то инвестиционная — это инвестиции в человеческий капитал. Инвестиционную услугу вы не можете оценить через три месяца, прорасти должно дерево. А все системы оценки настроены на то, что результат должен появиться через семестр, через год, к следующему тесту. И чем хуже результаты, тем больше требований, критериев, отчетности, и система сама себя начинает душить.

Я считаю, что надо переходить от «рыночно-услужной» к инвестиционной модели образования. В 90-е годы была модель «соросовский учитель»: лучших выпускников вуза спрашивали не про вузовских, а про школьных учителей, через ступень. Кем был ваш школьный учитель? Когда ниточки начинают сходиться на конкретном физике из Сызрани, ему говорят: «Семен Абрамыч, у тебя получается работать с детьми — вот тебе грант, работай, не надо отчитываться, у тебя уже результат». Результатом работы преподавателя является не его статья, а статья, которую написал его ученик. Профессора университета надо оценивать не по выпущенным только что студентам, а по тем, кто закончил 10 лет назад, чтобы люди, которые добились чего-то, сказали: моими учителями были эти люди. Причем взгляды на учителей меняются с годами — потом человек выясняет, что зануда, который бубнил в аудитории какую-то лабуду, и был настоящим учителем.

Как вы думаете, экономическое образование интернационально или каждая страна имеет свою специфику?

Один из моих бывших студентов, который занимает высокий пост в Казахстане, меня спросил: «Александр Александрович, вот мы посылаем многих учиться в Гарвард, один из лучших мировых университетов. То, с чем они оттуда приезжают, — это вообще где-нибудь применимо?». Я ответил так: «Вы понимаете, Гарвардский университет не ставит своей задачей создание экономистов для республики Казахстан. Или для королевства Бельгия. То, чему их научили, довольно хорошо применимо в Штатах, несколько хуже — в Англии, процентов на тридцать — в Японии и процентов на семь — в Казахстане». Потому что, кроме того, что существуют универсальные законы, есть еще такая вещь, как культурная специфика институтов. Поэтому люди, которые учатся, например, в России, обязаны знать, как работают институты в других странах, тем более что мир сегодня очень глобализирован. Но человек, который здесь вырос и получил образование, конечно, гораздо лучше понимает, какие законы в этой стране исполняются, а какие нет. Может быть, даже понимает, почему так происходит.

Долгие годы у нас все хотели быть экономистами. Говорят, что сейчас спрос снижается — слишком много в стране экономистов. Так ли это? Появятся ли новые профессии, связанные с экономикой?

Экономисты, менеджеры и юристы — самые популярные профессии с 90-х годов, потому что в течение 20 лет их производили все, кто хотел выжить: прекрасные технические или педагогические вузы, которые не имели представления о том, как учить экономистов, странные авантюристы и так далее. Среди тысяч людей, которые имеют дипломы экономистов, на самом деле профессионалами являются хорошо, если 10%. Спрос на действительно образованных квалифицированных экономистов не падает: в МГУ, в ВШЭ, в Российской экономической школе, в Финансовом университете конкурсы растут и будут расти.

мы еще не дали названия этим новым профессиям

Сейчас у нас идет серьезная реформа магистратуры, потому что именно здесь, а не в бакалавриате, производят истинных профессионалов. В 2017 году будет всего девять магистерских программ вместо 17, и они будут сильно отличаться по содержанию. Новые профессии уже рождаются. Например, мы два года назад создали первую межфакультетскую магистратуру, совместно с биологическим факультетом МГУ — программа называется «Менеджмент биотехнологий». Мы понимаем, что биотехнологии рождают огромный сектор новой экономики: энергетика, новые материалы и так далее, понятно, что там нужны менеджеры, которые понимают содержание этих процессов.

С психологическим факультетом мы сделали программу «Когнитивная экономика» — «Нейромаркетинг». На таких специалистов будет огромный спрос: биометрия настолько быстро развивается, что стандартный маркетинг переворачивается, нужны люди, которые понимают не только методы маркетинга, но еще владеют знаниями по нейропсихологии.

Третий пример — этой программы пока нет, но точно будет — «Анализ больших данных», на стыке прикладной математики и экономики. Выясняется, что массу информации для моделирования, для поиска новых экономических решений можно добывать из больших баз данных, из того, что фиксируют датчики по проезду машин, электронные билеты, посещение кинотеатров и заказ турпутевок, счетчики воды, соцсети. Мы еще не дали названия этим новым профессиям, которые рождаются на стыке экономики и других наук, но за ними будущее.

Наталья Афанасьева
16 ноября 2016

Обсуждение материала

Оставить комментарий

Cпецпроекты